Константин Мурзиди - Южный Урал, № 1

Но вот беда, чем дальше я читал «Роспись кладам», тем дело становилось труднее. Каждый клад был заклят и надо было знать отповедь заклятию.

Аккуратно свернув тетрадь, я положил её за божницу, на старое место. Меня жгло любопытство: «Неужели бывают на свете такие скрытые богатства, вокруг которых близко ходят люди и не могут их взять?»

Чтобы не возбудить подозрений, я осторожно навёл беседу с Митяшкой на эту тему. Казачонок разом загорелся и с полной искренностью стал мне рассказывать:

— Да то испокон веков звестно, что кругом тут по степу в марах, да в яриках, золото лопатой гребли! Места тут есть заклятые, а там богатства несчесть! Да ты слушай, что я тебе расскажу…

Мы сидели на коряге, над омутом; спускались сумерки и оттого наша беседа о кладах приняла ещё больше таинственности. Мне становилось страшновато от близости омута и от рассказа Митяшки.

— Так ты слухай, что случилось с одним нашим магнитогорским казаком Бескручинным, — начал он. — По приметам да по слушкам, которые наш казачок выспросил у людей, да ненароком подслушал, он отыскал один марок у лесочка и принялся отрывать клад. Ночь выпала тёмная, тихая, но звёзды по всей Большой Дороге[11] сияли. В ту минуточку, когда наш казак с наговорками в первый раз ударил заступом в землю, звёзды, как одна, погасли. И стало так тьмуще, как в погребице. Однако, храбрый казак не испугался, а поплевав на руки, глубже запустил заступ в землю. И тут, братику мой, откуда что возьмись, с полуночной сторонушки вдруг завыло, застонало, налетел со степу вихорь и погнал через марок куяны[12]. Они будто живые прыг да прыг. Ей-богу, страшно, а наш казак не струсил, глубже копает, ушёл уже в землю по колено и тут…

В это мгновенье в омуте сильно плеснуло, я вздрогнул и со страхом оглянулся. За спиной засверкали вечерние огоньки станицы, с востока надвигалась синяя ночная туча. Я схватил Митяшку за руку.

— Уйдем отсюда!

— Да чего ты испугался! — побледнев сам, успокаивал он меня. — Да то рыба в бучале взыграла! Ну, так слухай дале…

Казак роет, а буря-то и утихать начала, и куяны перестали через него катиться, да только опять зачались стоны, да вой, и вот на степу, в ночи послышались казаку голоса, великое множество голосов, тут раздался конский топот, будто Орда шла и бряцала оружием. И всё ближе к мару, в котором рылся казак. И не успел он оглянуться, братики мои!..

Митяшка прижал ладошку к щеке и в упоении растянул последние слова.

— И что же он видит перед собой?! А видит он, как есть перед ним на дороге выстроилась рать на добрых конях, в старинных пансырях, а глаза у людей и коней, ровно угольки горят, а из конских ноздрей огнистый пар валит. Казак наш, конешно, струсил. Разве одному управиться с этаким воинством? А как только он струсил, то тут и пошло, люди затараторили не по-нашински, кони заржали так, как ржёт только один «он».

Митяшка не сказал кто «он», но я понял о ком идёт речь и потому со страхом посмотрел в тёмный омут. Там было тихо, медленно кружилась вода. Склонённая ветла промывала свою гибкую зелёную бороду в бегучей воде. Всё-таки стало страшно, но Митяшка не сдавался и продолжал:

— Тут поднялся стук-бряк, скок-топот, пальба из пищалей. Ух и загремело! Казак оклемался[13] — ясно кто пальбу затеял, выскочил он из ямы да пустился бежать, а нечистая рать за ним… Так и гналась по пятам до самой околицы. Тут разом вся мара исчезла, как в землю провалилась, и ноченька вдруг засияла звёздочками да ясным месяцем. Да к часу и петухи подоспели. На всю станицу закричали: — Ку-ку-ре-ку!.. Бегим отсюда! — вскочил Митяшка, схватил меня за руку и мы во весь дух пустились к станице…

— Бабушка, ты мне окажи по совести: впрямь у нас на степи клады оберегаются? — пристал я с вопросом вечером к старухе.

Глядя на моё пытливое лицо, старуха улыбнулась и ответила:

— А ты об этом спроси у дедушки! Он все мары да яры тут поизрыл, всё богачество казак ищет!

— Уж не по той ли записи, которая за божницей лежит? — вырвалось у меня.

— Скажи-ка, малый, а хитрый! Ну, ну! — лукаво прищурилась бабушка на меня. — Ужотка успел слазить и отыскать. Смотри не говори деду, нечасом разозлится!

— Чего ему обижаться? — недоумевая, спросил я.

— Как чего? Да он до сей поры не угомонился, только ноне малость застыдился. Больно много у него неприятностей с соседями вышло из-за курок и свиней!

Старуха незлобиво засмеялась, вспомнив про старое. Не ожидая моих расспросов, она с улыбкой рассказала:

— Где-то он прознал, что есть ходячие клады. Сказывали ему, что однажды ямщик во степи наехал на шатучую кобылу да ударил её кнутовищем, — она и рассыпься кладом да всё старинными золотыми и крестовиками. Вот как! Другой этакий удачник заприметил, что свинья взбрела на огород, ну известное дело, выбежал из дома, схватил полено да по свинье, она завизжала и рассыпься кладом, да таким ещё, что полстаницы можно купить. А то среди степи один удачник на курочку набрёл, она и не убегает от него, он возьми да и кинь в неё шапкой, — она и рассыпься золотыми лобанчиками!

В глазах старухи светились озорные огоньки. Она усмехнулась и, положив сухую ладошку на мою голову, сказала:

— Ты хоть рот закрой, а то ворона залетит! Ишь, как затикавился[14]… Ну, как про это прознал дедка Назар, то будто ополоумел: завидит где свинью на улке, сейчас хвать полено и за ней. И сколь ни бил, ни одна лобанчиками не рассыпалась. А в прошлогодье он соседской свинье хребет переломал, ну и греху было! Насилу разобрались!

Бабушка отмахнулась, и посмеиваясь, пошла к печке; там на таганке в котелке закипела похлёбка.

— А ну тебя, разговорилась тут! Ты лучше с самим дедушкой поговори. Он охоч до таких разговоров, только исподволь к нему подступись! — тихохонько подсказала она. — Он у нас до старости дожил, а всё за жар-птицей гоняется. Ах, старик, старик!

Дедушка на самом деле бредил кладами. Когда ему приходилось очень трудно, и в доме ничего не оставалось, он не унывал и всегда подбадривал старуху:

— Не кручинься, старая! Вот погоди разрою марок у Авдеева околка и враз разбогатеем. Намечается там клад, непременно!

Года за три до моего приезда в Магнитную он долгими днями бродил по степи с заступом, разрывая степные курганчики. Однако, все надежды старого казака оказались тщетными. В раскопанных марах ничего не находилось или отыскивались только кости и ржавые наконечники стрел. Свои неудачи дед приписывал тому, что у него нет «вызывной грамоты», по ней-то и отчитывают секретной молитвой клад. Да к несчастью дедушке до сих пор не удалось раздобыть известной колдовской разрыв-травы, или хотя бы цвет папора[15], который цветёт раз в году, в ночь под Ивана Купала.

Всё оказалось не так просто, как думал я первый раз… Уж очень много нечистой силы охраняет всякие клады. В таком смутном томлении ходил я однажды по базу, раздумывая о кладах, когда к нам в курень пришёл бойкий старичёк с котомкой за плечами и упросился на ночлег.

— Да ты отколь бредёшь, добрая душа? — пытливо спросил его дедушка.

— Иду из-под Златоуста, горщик я старинный, из рода в род у нас в семье все горщики. Ну, вот дела и выгнали…

Дед насторожился и строго сказал:

— Заводский стало быть!

— Да заводишками и живём. Для заводов и стараемся! — словоохотливо подтвердил старик.

— Так чего ж тебя к нам занесло в степную сторону? Тут и заводы-то за сотню вёрст отсель!

— А я за кладом пришёл! — весело отозвался старикан.

Мне думалось, что я ослышался. Но старик говорил серьёзно, и своею откровенностью сразу покорил сердце деда. Можно было подумать, что он знает старинную дедовскую слабость.

— Что ж милости просим! Ночуй, добрый человек, угла нам не жалко, а покормить покормим, чем бог послал. Скидывай мешок, да устраивайся! — приветливее заговорил старик со странником.

Горщик снял с плеч дорожный мешок и, устроив свою поклажу под скамьей, присел к столу. Бородёнка у него была реденькая, козлиная, глаза серые, но зоркие и цепкие: всё-то он видел, за всем следил.

Между тем бабушка вздула на припечке огонёк и через полчаса в горнице разлилось тепло; густые тени заколебались на стенках. Скоро подоспели и горячие щи, старика накормили, и он понемногу разговорился с дедом. Оба пересели к камельку, где по раскалённым углям перебегали быстрые синие язычки пламени.

Дед встряхнулся и обронил:

— Вот я тож, который год ищу клад, да всё мимо. По усам текло, а в рот не попало!

Ласковым сверканьем манили золотые угольки в камельке, а в зрачках гостя шалили искорки. Прищурясь на уголёк, он неторопливо отозвался:

— Что ж, дело хорошее, казак! Только скажу тебе, клад кладу рознь. Иной клад положен, примером сказать, в землю спроста, так сказать, для обереженья казны. Жил-был на белом свете, слышь-ко, скопидом такой, накопил казны бездну, а тут смертный час к нему подошёл. Как тут быть? С собой лобанчики на тот свет не заберёшь, там никакая монета, скажу я вам, не в ходу, а оставить добро людям жалко! Конечно, остаётся одно, — зарыть казну в землю. А на зарытое по жадности кладётся такое заклятие: «Будь ты, казна моя, проклята отныне и до веку! Не дайся, казна моя, никому: ни старому, ни малому, до скончания века!» Или ещё почище заклятье есть. Вот послушайте: «Лежи, моя казна, сто годов в мать-сырой земле, лежи тихо, да смирно. Дайся, моя казна, кто в церковь божию не ходит, отца-матерь не почитает, посты и законы не соблюдает, людей обманывает, нищей братии не помогает, честность и доброе словечко не уважает. Дайся ему, моя казна, не в корысть, не в радость, дайся на пагубу души и тела, и в сем и в будущем веке!». Вот как! Придёт минутка и лукавый наведёт человека на след, подсунет скрытую казну какому отпетому молодцу. За этот клад бес, слышь-ко, не держится, от силы старается его сбурить. От такого клада добра не жди! Завидел, батенька, что поблазнило таким кладом, беги без оглядки. Это не чистый клад, а заклятый!